Театр начинается с ожидания
Зрители входят в зал, здороваются, многие знают друг друга. Кто-то переговаривается через ряд, кто-то уже смеётся. Обстановка почти домашняя. Хотя нет — лучше. Есть в этом что-то от ожидания сказки, когда ещё ничего не началось, но кажется, что вот-вот произойдёт что-то важное. Иногда ожидание сказки бывает даже обаятельнее самой сказки. Но не сегодня.
Сегодня сама история оказывается интереснее ожидания. Первые реплики сразу тревожат: «Ой, как тревожно мне… Война с германцами будет?» — восклицает казак. И очень быстро становится понятно: спектакль «Атаман Платов» театра «Собеседник» в Ростове-на-Дону совсем не только о Матвее Ивановиче Платове. Как, впрочем, почти всегда бывает в хорошем театре.
Платов, которого нельзя оставить на памятнике
Платов здесь не бронзовый памятник и не парадный портрет. Он появляется постепенно — через факты, рассказы, шутки, неточности, легенды и человеческие слабости. Вот его спрашивают: «Знаешь ли ты, где Индия?» — «Знаю», — отвечает Матвей Иванович. Конечно, знает. Он же атаман. А потом выясняется, что, кажется, не очень. И в эту секунду историческая фигура вдруг становится человеком.
В спектакле звучат и истории, которые давно живут рядом с именем Платова. Учительница рассказывает про Наполеона: тот якобы не подал атаману руки, а Платов так пристально его разглядывал, что император заёрзал в седле. И тут же — почти казачье: да что на него смотреть, такой же человек, как все, а вот лошадь под ним хороша. Наполеона на сцене нет, да он здесь и не нужен. Важнее другое: легенда объясняет характер точнее иной справки.
Конечно, усы. Конечно, любимец женщин. Конечно, харизма. А ещё — оксфордский профессор, так и не научившийся писать без ошибок. Масштаб личности и человеческая несовершенность существуют рядом и почему-то совсем не мешают друг другу.
Каким должен быть мужчина?
И вот здесь спектакль незаметно уходит от биографии. Каким вообще должен быть мужчина? Сильным? Воином? Тем, кто первым идёт вперёд? Тем, кто отвечает за других? Тем, кто не показывает страха? Или тем, кто способен сомневаться, ошибаться, любить, смеяться и при этом оставаться человеком, на которого смотрят другие?
В Платове постепенно проступает не только атаман, но почти собирательный образ мужчины. Не идеального — идеала. В этом разница. Он может быть тщеславным, смешным, резким, смелым, земным. Может не знать того, что вроде бы обязан знать. Может ошибаться. Но в нём есть та внутренняя сила, из которой потом и рождаются легенды.
Наверное, легендой становится не тот, кто перестал быть человеком, а тот, в ком человеческое оказалось слишком заметным, чтобы его забыли.
Почему казаки не защитили царя?
А потом спектакль делает резкий разрыв. Почему казаки не защитили царя? Этот вопрос уже почти не про самого Платова — и именно поэтому он звучит особенно сильно. До этого всё кажется понятным: казак, вера, государь, присяга, долг. Слова стоят рядом, словно между ними никогда не было трещины.
Но приходит Первая мировая. Рвётся привычный мир. «Бога нет». А царь? Что происходит с человеком, когда исчезает система координат, в которой он жил? Что остаётся от присяги, если рушится сама реальность, которой ты её давал? Что важнее в этот момент — приказ, страх, совесть, товарищество, вера?
И здесь «Атаман Платов» окончательно перестаёт быть спектаклем только о Платове. Он становится спектаклем о человеке внутри истории. О мужчине, который должен быть сильным, но не всегда знает, что делать. О власти, которая кажется вечной, пока однажды не перестаёт быть вечной. О вере, которую можно потерять. О долге, который в один момент перестаёт быть очевидным.
«Отче наш…»
И поэтому последняя молитва звучит совсем иначе, чем могла бы прозвучать в начале. После шуток. После разговоров об усах, женщинах, войне и царе. После Индии, Наполеона и рассказов об атамане. После мужской бравады. После вопросов, на которые никто не дал простого ответа.
И остаётся молитва.